12 декабря 2017
вход/регистрация
Разделы

 1. Государство и информация
 2. Церковь и информация
 3. Наука, образование и информация
 4. Бизнес и информация
 5. Культура и информация
 6. Проекты ЦСА
 Анкетирование

 Тематика
   Антропология
   Философия
   Культурология
   Педагогика
   Коммуникология
   Психология
   Кибернетика
   Социология
   Семиотика
   История
   Религия
   Журналистика
   Разная информация
   Материалы ЦСА

Александр Архангельский: "Культура как фактор политики".

 Стенограмма выступления в Екатеринбурге 28.01.2008г. В своем выступлении А. Архангельский говорит о влиянии культуры в общем понимании этого слова и киберкультуры в частности на политическое устройство общества и направление вектора его развития. 

 


 

 
 
Александр Архангельский: "Культура как фактор политики".
Cтенограмма выступления в Екатеринбурге 28.01.2008г.



 
 
 
Автор / источник: Дискуссионный клуб "Апрель" (Свердловская область)
Мы живем в мире, где понятия немного лгут, смыслы исчезают, и нужно все проговаривать от начала до конца. Под культурой я понимаю всю сеть социальных институтов, которые отвечают за формирование, иногда разрушение, и трансляцию смыслов и ценностей. И в этом отношении нет непроходимой границы между высокой культурой и низкой, нет границы между телевидением и хорошим романом и между массовыми и немассовыми видами искусств.
Что же касается политики – она смыслы не порождает, но эксплуатирует их всей сетью институтов, которые отвечают за это. И в этом заключен источник постоянного конфликта культуры и политики, как двух важнейших сфер, от которых зависит слишком многое в нашей жизни. Если посмотреть, что происходит здесь и сейчас в одной сфере и в другой, сразу выходим на один из ключевых вопросов.
Когда-то вышла книга «Творцы нищеты». Про латино-америкнских интеллектуалов, которые описали существующую латино-американскую традицию, сформулировали ее принципы, вывели некоторые ее незыблимые законы и на их основе предопределили путь цивилизации. Как они сказали, есть своеборазие, которое несовместимо с основами современного мира, и политики обязаны выбирать между переменами и сохранением традиций. В итоге авторы обвинили своих соотечественников-интеллектуалов в том, что они стали творцами нищеты.
У нас иначе: культура, порождающая смыслы, как раз более динамична, творчески устремлена вперед, нежели та политика, которую мы имеем, но при этом политика как раз ссылается на фактор культуры, и это происходит повсеместно, в этой точке сходятся абсолютно несовместимые идеологи.
Характерный пример: в течение одной недели осени прошлого года главный идеолог Кремля Владислав Сурков прочитал публичную лекцию о русской политической матрице, на этой же самой неделе Президент США Джордж Буш высказался о русском культурном ДНК, и выдающийся польский диссидент, парламентарий в Совете Европе Геремек сказал о том, что Россия никогда не будет свободной страной, потому что такова ее традиция.
Теперь по пунктам: Владислав Сурков, если его не утрировать, говорил о том, что многовековое развитие страны сформировало определенный неизменямый код, который можно назвать русской матрицей – систему взаимоотношений в обществе и государстве, которая зафиксирована русской культурой во множестве произведений, впитывается с молоком матери, воспитывается учителями в школах, и в силу этого воспроизводится из поколения в поколение, она уже перешла на генный уровень. Итак: государство всегда выше, чем общество, общество выше, чем личность, власть всегда опекает человека, и должна опекать! Любая другая власть будет отторгаться, и только власть может менять общественное устройство, потому что когда это делает общество, все сыплется и разваливается. И проблема заключается не в том, чего хочет внешняя власть, а в том, что допускает русская культура. Вот вам внятное обоснование того персоналистского режима, который выстраивается в стране, и апелляция идет не к политической ситуации, не к сиюминутным отношениям, не к интересам, которые власть так или иначе должна уравновешивать, но к вековой культурной традиции.
На той же самой неделе Буш сказал, что не представляет, как инкорпорировать в структуру русского ДНК идею свободы. Эти две системы биологически несовместимы. Поэтому, читалось в подтексте, необходимо признать идею некой узкой цивилизации, где идеи свободы не значимы, а значимы...и далее по тексту - лекция Суркова, которую Буш, естественно, не знал, но совпадения характерны. Не думаю, что Буш знает, кто такой Сурков, но Сурков наверняка знает, кто такой Буш, и не думаю, что очень хорошо к нему относится …
И точно так же характерно,что европейские интеллектуалы, к которым относится Геремек, скпетический наблюдатель, хорошо знающий русское кино, театр, книги, обосновывают, что в России никогда не будет полноценной автономии личности, на которой держится европейская культура, никогда не будет полноценной ответственности личности перед обществом, которая считается условием этой автономии личности, и, следовательно, нужно принять любой режим, который гарантирует Европе спокойствие, а россиянам - минимальный уровень общественно-комфортной жизни, чтобы не было тоталитаризма, а мягкий уровень авторитаризма, это оптимальное управление, и кажется, на этом начинают сходиться несовместимые интеллектуальные традиции.
Немецкий политолог Александр Рар, написавший книжку, посвященную В.В. Путину,говорит о том, что да, Европе придется смириться с тем, что ее ближайший сосед по форме политического устройства будет мягким авторитарным режимом, оставаясь при этом надежным экномическим партнером, и между идеалами и интересами нужно выбирать интерес. Отовсюду идет апелляция к тому, как устроена культура и как она зафиксирована. И здесь происходит вещь очень опасная, поскольку культура - это понятие не биологическое, а социальное, и любая попытка описать культуру через геометрические метафоры и через технологические устройства чревата подменой языка, а когда мы меняем язык описания, то искажаем предмет, о котором говорим.
Апелировать к традиции вообще очень легко, а вот как только начинаем детализировать, понимаем, что договориться ни о чем мы не можем. Что такое традиция? Это бывшая новация, ведь прежде чем стать традицией, явление должно возникнуть, являясь новым по отношению к предшествующей традиции, потом закрепляется, становится традицией, к тому же не вечной. Так к чему мы аппелируем? Отвечают – к имперской традиции, и дальше спрашивают, как вы относитесь к ней - хорошо или плохо? Так Карлсон спрашивал фрекен Бок – ты перестала пить коньяк по утрам? да или нет? Это неправильная постановка вопроса, не предполагающая верного ответа. До того как спрашивать, как относиться к имперской традиции, нужно самому себе ответить на вопрос – а она актуальна для современной России? До 1991 года она была проблемой, потому что по устройству мы были империей, после перестали и в обозримом будущем не будем, и потому наработанная веками эта имперская традиция не работает - ни имперская традиция политических институтов, ни порождения текстов, ни освоения пространства, потому сейчас историческая задача стоит не расширяться, а удержать территории. Если уже при 140 млн. населения мы осваиваем эти огромные земли с трудом, то к 2050 году, когда нас будет 90 млн.с небольшим, по средним прогнозам, кто будет заселять оставшуюся часть земли? Если же мы будем ввозить до миллиона мигрантов в год, то в течение 50 лет поменяется этно-культурный состав страны, и тогда о какой из традиций мы говорим? Какая традиция будет актуальна для нас в течение этих 50 лет? Та самая этническая, религиозная? Более того, когда мы начинаем разбираться, что же делают с традицией эти люди, которые на нее ссылаются, мы увидим, что они активно работают с ней и ее конструируют.
Прошлое - такая же область идейной политической общественной работы, как современность и как будущее. По отношению к будущему мы выстраиваем свои цели и задачи, в современности обустраиваемся, по отношению к прошлому определяемся.
оответственно, мы видим, как работают с этой так называемой традицией нынешние политические элиты. Вы, если наблюдаете за тем,что происходит со школьными учебниками, эту историю прекрасно знаете. Я имею в виду сейчас даже не последний учебник под редакцией Филиппова и Данилина, я имею в виду подходы. Впервые вопрос о том, что нам нужно иметь четко подготовленный, внятно продуманный и высочайше утвержденный учебник истории, поставил не Путин, не Сурков, не Лесин, а Михаил Касьянов - во времена раннего Путина, когда задача была впервые сформулирована. И форма того, как это было сделано, ничем не отличается от того, что происходит сейчас. В учебниках истории России 20 века почему-то оказалось, что речь идет о ком угодно, о любых премьер-министрах, кроме М.М. Касьянова, и он очень рассердился. Оттуда и пошли эти чудовищные слова о том, что должен быть высочайше утвержденный учебник который отвечает... и далее по списку. Другое дело, что в 1990-е годы те, кто соприкасался со школой, знают, что был хаос, но хаос преодолевается не появлением единого учебника для всех школ страны и утверждением единого федерального стандрата, которому должны соответствовать все учебники страны, а конценсусом нации по поводу своей собственной истории. Почему в Америке, где нет никакого министерства образования, утверждающего федеральные стандарты, существует конценсус по поводу истории? Потому что этот конценсус есть в обществе, в головах людей, и нация договорилась сама собой о том, что в прошлом она принимает, а что - нет.
Еще раз говорю, я Америку не идиализирую - мы еще нахлебаемся в ближайшие годы, благодаря этой замечательной стране. Но почему она стала успешной державой мира? Потому что там были выстроены правильные отношения с так называемой культурной традицией. Традиция была сформирована на основе общественного согласия и была поддержана общественными крупнейшими институтами продвижения смыслов - Голливудом и телевидением. Мы же прекрасно с вами понимаем, что любой голливуджский сюжет конструируется на основе опредленных стереотипов, которые либо принимаются зрителем, либо не принимаются. Если зритель стереотипы не принимает, то он голосует долларом, т.е. не покупает билет.
тандартный сюжет голливудского фильма работает с этими стереотипами, их поддерживает и как только чувствует,что нация уклоняется от этого пути, вносится набор поправок в сюжеты.
А мы пошли другим путем - верхушечного формирования картины прошлого, и это означает проблему учебника Филиппова-Данилина, и она опять-таки заключается не в том, хороший он или плохой, а в том, что учебник форматирует наше прошлое под сиюминутные задачи настоящего, он описывает в терминах как раз русской матрицы нашу новейшую историю. Не история подводит нас к выводу о том, что есть какая-то русская матрица, а идиологема русской матрицы подминает под себя ход русской истории - это первое. И второе: там нарушается железное правило школьного учебника. Школьный учебник останавливается там, где начинается актуальная соврменность, о которой можно говорить на факультативах, дискуссионных вечерах, но только не изучать в программе. Потому что изучать можно то, что подлежит оценке, лишь то, что завершилось. Следовательно до 1999 года это история, с 1999 года это современность - это дискуссионая площадка.
А что же нам делать с настоящим и будущим, за счет чего мы сможем ощутить себя единой исторической нацией, которой мы до сих пор себя не ощущаем? За счет чего мы будем выстраивать систему воспитания в тех же школах, как мы будем перерабатывать сознание людей, которые будут жить на протяжении ближайших 50 лет здесь в нашей стране?
Глобально у нас всего два исторических вызова. Первый - территориальный, второй - этно-культурный. И вот тут как раз этно-культура - это не русская матрица, а то, что мы сможем или не сможем сформировать сами для себя, для своего сознания. Выход - в политике взаимодествия с культурой. Уже было в русской истории, когда приходилось отменять идею родства по крови, этнического родства. Это татаро-монгольское нашествие. До него считалось, что этнос формируется за счет родства по крови, по вере, по языку, но церкви хватило мудрости снять вопрос по крови. И осталось только родство по вере и по языку. Если мы сумеем выработать такое понимание принадлежности к гражданской нации, которое не связано с этническими проблемами, значит, мы в это будущее выйдем, если школа получит концепцию того, кто такой российский гражданин, кто такой росиянин сегодня.
Мы точно знаем, что значит быть сегодня гражданином Москвы, Екатеринбурга, региона - объединяют общие проблемы и поиск их решения. Мы все в одних рамках, у нас у всех разные взгляды - одни симпатизируют партии власти, другие симпатизируют оппозиции, третьи вообще никому не симпатизируют. Но проблемы, с которыми мы сталкиваемся сиюминутно, они примерно общие, и это нас превращает в граждан региона.
А что нас превращает в граждан страны? Мы не имеем ответа на этот вопрос. А какие общие представление о стране? Какие представления о том, что значит принадлежать ее дню сегодняшнему и разделять ее прошлое и будущее? Ответа на это нет. Как и на вопрос, кем будут дети от смешанных браков: китайцами русского происхождения или русскими - китайского? Сегодня кажется смешным, что могут быть русские китайского происхождения. Но мир через это прошел, и вы сплошь и рядом в Германии увидите немцев вьетнамского происхождения, и при этом вы увидите вьетнамцев, говорящих по-немецки. Вы можете увидеть негров, ставших французами и при этом воспринимающих себя как французов, и французов, воспринимающих этих негров как французов, потому что они ощущают и проживают эту историю как свою. Когда у нас говорят, что во Франции проблема оказалась неразришимой и очень любят показывать кадры погромов, это правда и неправда. Неправда прежде всего потому, что даже арабы, которые очень тяжело инкорпориуются в новую французскую нацию, ведут себя не как арабы и бунтуют не как арабы, но как рабочие французской коммуны, это французский тип хулигантства, не арабский! Арабы на родине бунтуют совсем иначе. Они не инкорпорировались социально, не инкорпорировались политически, но ментально они уже инкорпорированы. Это конфликт, который свидетельствует, что сращевание уже началось. Если мы научимся сами для себя определять родство по гражданскому принципу, а не по этническому, то тогда у нас есть шанс. Ведь какая нам разница, какой будет разрез глаз у детей, рожденных от смешанного брака? Нам совершенно должно быть безразлично. Но эта задача как раз трудно решаема, потому что нам предстоит всплеск национального чувства. Если до сих пор эти национально-этнические чувства были обострены у малых народов, то несомненно, что в ближайшее десятилетие это чувство будет обостроено у государствообразующего этноса - у русского. Это уже началось, это будет нарастать, с этим можно работать, хотя риск невероятный, но делать вид, что этого нет, нельзя.
В конечном счете мы должны прийти к очень простой вещи. Мы, когда приезжаем за границу, кто бы ни были по крови, мы все русские по отношению к загранице, и это никого не смущает, когда татарин, еврей или поляк называются русскими в тот момент, как только пересекли границу. Русский это не существительное, а прилагательное. Если мы не научимся ощущать себя русскими внутри страны в том смысле, котором являемся по отношению к загранице, то тогда мы действительно окажемся в зоне невероятного риска, потому что никакая вертикаль власти внутренне непримиренной, граждански не единой страны не удержит нацию, особенно в тех политических и экономических условиях, которые существуют до этого.
Мы прекрасно понимаем, что граница проходит там, где заканчивается экономическая целесообразность, завершается возможность наведения порядка без приведения армии и исчезает чувство единения гражданской нации. И ни по одному из этих признаков мы единой территорией сегодня не являемся: экономической целесообразности нет в стране, которая растянулась на 9 часовых поясов - есть территории, которым резон торговать с Японией и Китаем и совершенно нерезон торговать с центральной частью; мы не можем навести порядок без приминения полицейской армии, и мы не ощущаем себя гражданской нацией. Повторяю, задача решаема, шанс есть, но не значит, что он будет использован, другое дело, что мы с вами наблюдаем процесс самоисчерпания того режима,который опирается на мифоллогию русской матрицы. Это был режим мягкого авторитаризма, построенного по очень простому принципу: авторитарно контролировались только 3 точки: медиа, политическая система, крупный бизнес. Все остальное в той или иной мере было отпущено в свободное плавание, и это позволяло балансировать на краю. Да, с некоторыми перехлестами, с некоторыми отступлениями от законности, но все-таки страна худо-бедно как-то этот период балансировала и удерживалась.
А развилка-то простая: либо дальше строить полноценный тоталитарный режим, либо мягко демонтировать выстроенную систему. В нынешнем виде она не может управляться и решать задачи, которые стоят и перед страной, и перед цивилизацией в целом. Ситуация кризиса внутренней неуправляемости нарастает неостановимо, и в этом смысле мы стоим перед задачей формирования традиций. Я отвечаю именно так. Для того, чтобы традиция была, мы должны в прошлом выбрать то, на что будем опираться, мы должны из миллиона традиций, существующих паралелльно и одновременно, выбрать то, что способствует нашему движению в будущее, что позволит остаться самими собой и вписаться в мировую цивилизацию, этот выбор будет в пользу наших детей, а все, что в пользу них, - это хорошо.
Что касается того момента, который мы переживаем сегодня, то он опасен не тем, что кому-то что-то запрещают. Да, в медиа запрещено почти уже все: профессия политического журналиста на грани самоисчерпаемости. Но поднимите руку, кто не имеет доступа к свободной открытой информации? Любой имеет! Вы можете включить интернет, можете читать любые мировые газеты, которые выкладываются в онлайн-режиме, вы можете через спутник ловить каналы, при этом система запретов нарастает, все более ужесточается для тех, кто информацию перерабатывает и передает. А для тех, кто информацию потребляет, эти запреты недействительны. Для кого они действительны? Для тех, кто не вовлечен в процессы преобразования жизни, происходит не нарушение закона свободы слова, а происходит расслоение нации, сегментирование. Нация четко разведена по двум полюсам: с одной стороны активное меньшинство, у которого есть доступ к открытой информации, существующей в мире. У части этого меньшинства есть также доступ к деньгам, и это меньшинство не представлено в политике абсолютно никак, только если оно само не договорилось с властью и не стало частью этой политической системы. И есть абсолютное большинство, которое не имеет доступа к свободным источникам информации, к деньгам, образованию. И это главная проблема - нация должна склеиваться, а не расслаиваться, а происходит сегментация, при этом параллельно идут процессы, которые непонятно, к чему приведут в ближайшие поколения. Ведь в действительности идет компьютеризация школ, интернет распространяется невероятными скоростями, и понятно, что в какой-то момент охват будет абсолютно массовым, и точка технического невозврата из интернет-цивилизации пройдена. Блокировать сайты можно по какому-то принципу, но все - невозможно. Это Китай стал строить эту систему иначе. Там действительно есть контролируемые входы-выходы, есть договоры с западными корпорациями об исключении из пакета тех или иных источников информации. Мы этот этап уже прошли, а там, где есть открытая полноценная информаия, невозможно тоталитарное общество.
Поэтому, я закладываюсь на то, что в ближайшие годы мы будем заниматься мягким демонтажом существующей системы и строительством новой российской культуры, которая что-то возьмет из прошлого, но что-то спокойно отвергнет и превратит это в памятник античности.
 
 

 

         
Новые статьи

Культура и информация  |  Информационная культура
2009 (c) ООО "Ихтос". Все права защищены.